Семьи погибших
Девятнадцать малышей и девятнадцать пустых мест за столом
27 сентября 2026
О малышах вологодского садика, которые рисуют пап «на границе», и о том, каково самой ждать мужа, поднятого в новой волне. У меня в группе девятнадцать малышей, и почти у каждого папа или дядя «уехал». Дети чувствуют это раньше, чем понимают. Один рисует папу большими зелёными штрихами — это форма. Другая рассказывает, что папа скоро приедет и привезёт снегурочку, и смотрит на меня: подтвержу ли я. Третий с понедельника молчит, потому что дома взрослые перешли на шёпот. Я и сама теперь так живу. Моего Сергея подняли три недели назад — по повестке, в этой новой волне, и перебросили к польской границе, куда сейчас гонят всех. С тех пор — два коротких сообщения на «Максе» и тишина. И я, взрослая женщина, воспитатель с восемнадцатилетним стажем, ловлю себя на том же, что мои малыши: кладу телефон рядом с тарелкой и жду, что он «скоро приедет». Раньше я про такое читала и думала: это где-то там, чужая беда. Теперь это моя кухня. И, как выяснилось, не только моя: женщины пишут одно и то же. У одной молчит муж, поднятый в ту же волну. У другой — брат. У третьей пришло сухое уведомление, а дальше — пустота и вечное «ждите». Мы не просим невозможного и никаких военных тайн. Мы хотим самого простого — знать, что с теми, кого забрали позавчера, и не собирать эту правду по крупицам через чужих людей и телеграм-каналы. Я не умею писать громко. Я умею то, что каждый день делаю в группе: не оставлять человека одного с его страхом, даже если он молчит. Если вашего тоже подняли в эту волну и телефон замолчал — напишите нам. Не обязательно быть сильной и не обязательно сегодня. Мы рядом. — Мария
Похоронили в июне. Правду до сих пор выпрашивают
27 сентября 2026
О соседке из калужского двора, похоронившей сына летом, и о том, почему матери месяцами ходят по кабинетам за одним ответом. Я не мать погибшего. У меня внучкин муж на фронте, и когда он молчит дольше обычного, весь наш дом сидит вокруг её телефона. Но за последние месяцы я слишком много слышала от женщин, которым уже некого ждать. У нас в подъезде живёт женщина. Сына хоронили в конце июня. На кладбище — правильные слова: долг, честь, воинская обязанность. Люди разошлись, и она осталась одна со своими вопросами. Позвонили из части: погиб при выполнении задачи. Где именно? Ответа нет. Когда? «Уточняется». Кто был рядом, кто видел? «Информация проверяется». А за пять дней до этого сказали, что просто нет связи. Прошёл месяц. Второй. Третий пошёл. Сначала обещали разобраться, потом — «ждите документы», теперь — «оформляется через военкомат». Личные вещи не вернули до сих пор. И это не одна такая история — я тридцать лет проработала библиотекарем и такие вещи слышу теперь каждую неделю, когда ко мне заходят подруги за газетой и чаем. Молодые пусть в интернете спорят, кто прав и кто виноват. Я скажу проще. Если женщина похоронила сына, она не должна три месяца выпрашивать, как именно он погиб. В бумагах — фамилия, звание, номер части, дата, «погиб при выполнении боевой задачи». А мать помнит не номер части. Она помнит, как он в первый класс шёл и что у него было любимое печенье. Если человека называют героем, уважение к нему не заканчивается на поминках. Уважение — это по-человечески поговорить с матерью, вернуть вещи, ответить на вопросы. А не прятаться за «информация уточняется». Я женщина немолодая, пустых слов не терплю. Ничего громкого не жду. Но пока это происходит у меня во дворе, молчать не буду. Эту соседку одну не оставлю — и вас, если у вас то же самое, тоже. Приходите к нам, вместе легче. — Татьяна
Герои на плакатах, забытые в окопах
26 сентября 2026
Обмороженные ноги, разворованная форма и неделя в подвале без воды. Почему о реальных проблемах наших военных молчат — и почему молчать мы больше не будем. Меня зовут Ирина. Я завела эту страницу не как активистка и не как специалист. Я завела её как женщина, чей мобилизованный муж уже долгое время числится пропавшим без вести. За годы этой войны я слишком часто смотрела на выключенный телефон — и слишком хорошо знаю, что за официальными речами прячется совсем другая реальность. Этот текст для вас: матерей, жён и вдов. Для тех, кому знаком этот момент — телефон, который слишком долго молчал, наконец звонит, и голос на том конце старается звучать нормально, хотя нормального не осталось ничего. Три истории, каких у нас сотни Первое боевое задание. Молодой парень в первом же бою. Выжил чудом и выбрался сам. Вернулся с обмороженными ногами и целым рядом других проблем со здоровьем. Никто его не подготовил и не выдал снаряжения, которое защитило бы от холода. Форма на рынке. Коробки с футболками, предназначенными для воинских частей, оказались на прилавке торговца. Армия якобы «своих не бросает» — а на деле у своих воруют всё, что можно. Потом семьи и волонтёры с миру по нитке собирают бельё солдатам, которым государство не выдало даже этого. Неделя в подвале. Ещё в январе военные записали видео из подвала, где почти неделю ждали эвакуации. Ни воды, ни еды. С ними были раненые, чьи раны уже начали гнить. Что стало с ними — неизвестно. Что их объединяет Это не случайности. Все три — про одно: о наших мужчинах на самом деле никто не заботится. Чиновники перед камерами говорят о героизме и чести, раздают награды, устраивают концерты. Но когда речь заходит о тёплой одежде, воде или эвакуации раненых, вдруг оказывается, что никто ни за что не отвечает. «Дискредитация армии»? Нет. Правда. Никто не говорит, что наши мужчины плохо выполняют свой долг. Они его выполняют и дорого платят. Мы говорим о том, что те, кто их отправил, свой долг перед ними не выполняют. Обмороженные ноги — не пропаганда. Гниющие раны в подвале — не пропаганда. Украденные футболки на рынке — не пропаганда. Это реальность, в которой наши близкие живут каждый день. И теперь — новая волна Всё это копилось годами. Мы привыкли слышать «подождите». Но пока мы ищем тех, кто уже там, наших мужчин поднимают снова — и отправляют к польской границе, куда фронт придвинулся только теперь. Повестки приходят сегодня. Первые бои — на этой неделе. И первые звонки, в которых голос уже другой. Мы не дадим им уйти так же тихо, как ушли те, кого мы ищем до сих пор. Где же ваша честь? Мы требуем от тех, кто действительно принимает решения, дать ответы. Не словами о «героизме» и «чести», а делами. Тёплой одеждой. Водой. Эвакуацией. Сроками возвращения домой. Вы говорите о чести — где же ваша? И, может быть, решения нашлись бы быстрее, если бы на фронт отправилась хотя бы часть тех известных лиц, которые так воодушевлённо поддерживают эту войну со сцен и телестудий. Вы не одни Если ваш близкий — там, на старом фронте или на новом, не оставайтесь с этим наедине. Мы не юристы и не чиновники. Мы такие же жёны и матери, которые научились не терять важное: хранить каждое сообщение и дату звонка, записывать, кто и что ответил, и не бояться спрашивать снова. А главное — напишите нам. Напрямую мне или на страницу «Ждём Вас». Искать, ждать и держаться вместе легче, чем поодиночке у выключенного телефона. Молчание защищает только тех, кто подвёл. Наши мужчины заслуживают больше, чем слова. — Ирина, «Ждём Вас»
Мороз забрал у него щёки и правое ухо. И часть меня
26 сентября 2026
Фельдшер скорой из Кирова — о сыне, которого забрали новой волной к польской границе, и о лице, которое она не узнала на видеозвонке. Он живой. Про себя я так пока сказать не могу. Я двадцать три года на скорой. Обмороженных у меня было немало — рыбаков, бездомных, пьяных мужиков. Смотрела спокойно, работала руками. Но сегодня утром я включила видеозвонок, увидела своего мальчика — и впервые за всю смену у меня задрожали пальцы. Три недели назад Егора подняли в этой волне и перебросили под самую польскую границу, куда сейчас гонят всех. Первый выход. О том, что там вообще что-то было, я узнала из соседского чата — раньше, чем от армии. Он вышел сам, никто за ним не пришёл. Позвонил на вторые сутки. Голос — как в шестом классе, когда врал, что двойки нет. «Мам, всё нормально». А потом включил камеру. Правое ухо чёрное. Щёки в струпьях. Мне не надо было объяснять, что это. Я всё думаю одно и то же. Его покалечил не враг. Его покалечил холод и то, что мальчиков погнали в наступление без нормальной балаклавы, без сухих портянок, без ничего. Кто проверял, во что они одеты? Кто расписался в ведомости за это снаряжение? Никто из тех, кто сейчас разводит руками. Я читала про такое — про финскую, про сорок первый. Думала, что это где-то в учебниках. Теперь это лицо моего сына, сегодня, в 2026 году. Ухо, скорее всего, не спасут. А со мной останется вопрос, на который никто из чиновников не ответит. Пишу не для того, чтобы кого-то опорочить. Егор свой долг выполнил и вернулся сам, когда о нём забыли. Пишу, потому что знаю: на этой неделе такие видеозвонки увидела не только я. И потому что тишина сейчас работает только на тех, кто отправил наших мальчиков без самого простого. Если вашего тоже забрали в эту волну и он вернулся с обморожением — или пишет о таком же — не молчите. Как фельдшер подскажу, как правильно фиксировать травму и куда с ней идти. Как мать просто выслушаю. Напишите мне сюда или на «Ждём Вас». — Анна Наших сыновей надо одевать, а не только награждать. Основано на реальной истории, которой с нами поделились.
Той, кто читает это в три часа ночи
26 сентября 2026
Письмо каждой матери, жене и вдове, которая хоть раз смотрела на молчащий телефон. Мы не знаем вашего имени. Но, кажется, мы знаем вас. Вы та, кто проверяет телефон, ещё не открыв глаза. Кто наизусть помнит время его последнего сообщения и точно знает, сколько часов прошло. Кто научился читать между строк «Мам, всё нормально» и слышать всё, о чём он молчит. Вы та, кто улыбается на работе, отвечает на расспросы соседей, держит на себе весь дом. А потом сидит одна на кухне ночью — потому что только тогда можно позволить себе бояться. Я знаю это, потому что сама через это прохожу. Мой муж уже долгое время не выходит на связь. Многие из нас на этой странице — в том же самом. О чём вам никто не сказал Когда он уезжал, люди говорили добрые слова. Называли его героем. Говорили, что вы должны гордиться. И вы гордитесь. Но никто не сказал, что будет потом. Что гордость не согревает по ночам. Что вы будете собирать посылки с носками и спрашивать себя, почему это стало вашей заботой. Что на простые вопросы — где он, когда вернётся, кто за него отвечает — в ответ будет тишина. Что самым тяжёлым будет даже не страх, а ощущение, что больше никому нет до этого дела. Вы имеете право спрашивать Многих из нас приучили думать, что вопросы задавать нельзя. Что тревожиться вслух — значит быть нелояльной. Это не так. Хотеть, чтобы у сына были тёплые ботинки, — не предательство. Хотеть, чтобы раненому мужу оказали помощь, — не предательство. Хотеть знать, когда близкий вернётся домой, — не предательство. Любовь — не измена. Молчание — не честь. Неважно, когда он ушёл Кто-то из нас ждёт уже годы. Кого-то подняли на прошлой неделе и отправили к польской границе. В три часа ночи разницы нет. Телефон молчит одинаково — и для той, что ждёт давно, и для той, что только начала. Зачем мы это написали Чтобы хотя бы один человек хотя бы одной бессонной ночью прочитал это и подумал: я не одна. Потому что вы действительно не одна. Нас тысячи. Матери, которые ждут. Жёны, которые в одиночку держат дом. Вдовы, у которых не осталось ничего, кроме похоронки и вопросов без ответа. Каждую из нас по отдельности легко не заметить. Вместе нас не заметить невозможно. Когда будете готовы Вам не нужно ничего делать прямо сейчас. Не нужно писать, делиться или быть сильной сегодня. Но когда будете готовы поговорить, попросить о помощи или просто рассказать кому-то, что вы носите в себе, — мы будем здесь. Напишите мне или на «Ждём Вас». А пока постарайтесь немного поспать. Мы оставим свет включённым. — Ирина, «Ждём Вас»
У меня в таблице двадцать две семьи
26 сентября 2026
Налоговый бухгалтер из Воронежа ведёт учёт семьям, которые больше пяти дней не слышат своих. С тех пор как её брата Николая подняли в этой волне, таблица стала и её собственной. Я налоговый бухгалтер. Двадцать один год свожу декларации и привыкла верить не эмоциям, а тому, что можно сверить с ведомостью. Поэтому вместо крика — цифра: сегодня в моей таблице двадцать две семьи, которые больше пяти дней не получали ни одного звонка. Неделю назад было пятнадцать. За семь дней — плюс семь. Это не паника. Это счёт, и он идёт вверх вместе с этой волной. Моего брата Николая подняли в неё же и перебросили к польской границе. Пишет он редко, коротко, всегда одно и то же: «жив, отбой». И каждый раз, когда пауза длиннее обычного, я открываю файл — и понимаю, что уже не сторонний наблюдатель, а строка номер девятнадцать. Ещё зимой мне переслали то видео из подвала — почти неделю без воды и еды, раненые, которых так и не вывезли. Тогда я подумала: страшно, но это где-то там. Теперь тех же ребят гонят на новое направление — и я понимаю, что видела не случай, а систему, которая просто перенеслась ближе к дому. Вывезти раненого, накормить, дать пять минут связи в неделю — это самые базовые строки, которые армия обязана закрывать перед каждым бойцом. Если они не закрыты, это не судьба и не «так получилось». Это чей-то несделанный расчёт, за который платят живые люди. Таблицу я буду вести дальше: дата последнего звонка, номер части, кто из чиновников что ответил и в какой день. Не ради шума — просто у канцелярии память короткая, а файл остаётся. Если ваш близкий пропал со связи, пришлите мне дату последнего звонка и номер части. Одну строку игнорировать легко. Двадцать две — уже сложнее. Двести — не получится. — Светлана
Я упаковываю коробку в шестой раз. А кто-то её продаёт
26 сентября 2026
Швея на костромской фабрике — о том, каково собирать посылки мужу к польской границе и увидеть новую военную амуницию на Авито. Мужа подняли в этой волне и перебросили к польской границе. С тех пор я в шестой раз пакую коробку. Носки, две пары термобелья, аптечка по списку, шоколадка младшему в тайне от старшего. Я тридцать лет за швейной машиной — руки складывают стопки сами, как когда-то складывали приданое племяннице. Заклеиваю скотчем, отношу на почту и жду одного слова: «дошло». У нас двое. Младший недавно спросил, «почему мы папе шлём всё, что армия должна». Я не нашлась, что сказать. Вчера коллега показала мне объявление на Авито: «армейские балаклавы, новые, в упаковке, оптом от 20 штук». Я перечитала три раза. Это была та самая модель, которую я перед отправкой мужу купила на Ozon за три своих смены. Новая. Ещё в фабричном пакете. Значит, за это уже кто-то заплатил из казны. Оно должно было просто дойти до тех, кого сейчас гонят на новый фронт. А мы платим второй раз, из своей ставки, чтобы закрыть украденное. На армию я не злюсь — там мой муж. Злюсь на человека, который тихо выносит со склада коробки, пока я по вечерам считаю зарплату до балаклавы. Я всё равно буду собирать и отправлять, сколько понадобится. Но ни одна жена не должна из своего кармана закрывать чужое воровство. Если вы вечерами тоже сидите с коробкой, списком и калькулятором — вы поймёте меня без объяснений. Нас таких много. На «Ждём Вас» уже целая швейная — руки одинаково пахнут упаковочной лентой. — Юлия